Илья Авраменко

Город на Юрточной горе

Провожая день родной страны,
Думаю о днях разлуки ранней.
И плывёт, плывёт из тишины
Голубой дымок воспоминаний.
Лунный двор в январском серебре…
Тополь под окном в сугробах тонет…
Город мой на Юрточной горе,
Весь ты предо мной
Как на ладони…
…Детство начиналось снежной горкой,
городками,
ловлей окуней,
дракой с «офицерскими»,
махоркой.
На закате берегом крутым
пробирались в пойме шумной стайкой, —
и костров ночных струился дым
над счастливой речкой Басандайкой.
Детству ли гадать:
с какой тоски
от лиловых зорь до ночи чёрной
душные гремели кабаки
на углах Вокзальной и Подгорной;
отчего вина крутой огонь
песни выжимал слезой горячей,
отчего помятая гармонь
на коленях билась громко плача:

Э-эх, Подгорна
Ты, Подгорна,
широ-окая у-улица…

То гулял посёлок деповской,
соловел,
тонул в слезах и пьянстве…
Только детство наше над рекой
оставалось в прежнем постоянстве.
И шумели тёмные леса,
и над этой жадной пустотою
тяжело висели небеса
с беспредельно синей пустотою…
Я узнал поздней тебя таким:
ветер, прошумевший над страною,
детства моего развеял дым,
захлестнул, увлёк своей волною…
Вот страницы лет перелистал, —
время волны дней минувших гонит…
Расскажи мне, —
чем теперь ты стал?
Так же ли в сугробах тополь тонет?
Так же ль зелена в низовьях Томь
и богат осенний лов налима?
Расскажи мне, город мой, о том,
что к тебе влечёт неодолимо.
Вновь иду,
взволнованный до слёз,
улицами старыми твоими.
Здесь я в детстве бегал,
здесь я рос,
змея запускал над мостовыми,
здесь, в бурьяне голых пустырей,
в ранний час,
морозный,
снежный,
звонкий
на щеглов, синиц и снегирей
расставлял коварно западёнки.
Всё уже далёким стало сном.
Ночью не скрипят кривые ставни,
и бурьян высокий под окном
вырублен, свидетель жизни давней.
Отошла тайга,
а с ней и зверь,
дымом не чадят лесные палы.
Здесь до Черемошников теперь
тянутся рабочие кварталы.
Говорят, что северная ГЭС
скоро за Нарымом где-то встанет
и сквозь древний сумеречный лес
хлынет свет в глухое Васюганье.
А в Томи подымется вода
так, что не достанешь дна и лотом,
и с низовьев дальние суда
подойдут к Морским твоим Воротам.
И проляжет путь на Енисей
через дебри наши вековые…
Белые,
белей чем пух гусей,
в памяти сугробы снеговые.
1955