Илья Авраменко

Ночь накануне бессмертия

 (Фронтовая поэма)

                                    - Устоять или умереть, - таков
                                    был девиз доблестных советских 
                                    богатырей. Во главе с бесстраш-
                                    ным  своим командиром Петровым
                                    горстка храбрецов, находившихся
                                    в эту ночь в боевом охранении,
                                    приняла неравный бой со 150 щюц-
                                    коровцами. И до последней капли
                                    крови, покуда в обоймах имелся
                                    хоть один патрон, дрались герои...

                                             Красноармейская газета
                                             "Знамя Победы"
                  

1
Талый мартовский ветер.
Ночь.
Снега.
Тишина…
словно сальный огарок
тускло светит луна.
А в холодной землянке —
неуютно,
темно.
Только лунного блика
На пороге пятно.

Дым сибирской махорки
ест глаза
и горчит.
О прицельную рамку
кто-то ногтем стучит.
В боевом охраненьи
ни прилечь,
ни заснуть,
разве что о Сибири
помечтать,
вспомянуть.
Ведь у каждого дума
и у всех об одном:
об отчизне,
о счастьи
и о доме родном.

— Далеко до Алтая,
до Катунских белков…-
начинает беседу
Тимофей Худяков.
— В эту пору изюбри
там трубят
и ревут,
в кипень — горные реки, —
камень точат
и рвут.
А в распадках туманы
разъедают снега…
Ну, а выше,
где тучи —
тонет в шумах тайга.
Там журчат и бормочут,
зарождаясь, ручьи.
И куда не посмотришь —
кедрачи,
кедрачи.
А в долинах широких
воздух солнечно чист.
По утрам на топшуре (1)
там бренчит топшурист.
Там играют форели в брызгах пенной реки,
там пасутся по склонам лошадей косяки,
там — высокие травы, —
с головою уйдешь…
А каких небывалых
там цветов не найдешь.
В них колышутся волны
тонкорунных овец,
ветер ходит над ними—
горных щелей жилец.
Край богатый лесами,
серебром
и рудой,
край нетронутый,
свежий,
молодой, молодой.
Поглядишь
и заплачешь,
в сердце радость тая:
здесь и дом твой,
и счастье,
и отчизна твоя. .. —
……………….
Одинокий окурок
догорает у ног, —
пленкой пепла покрытый,
чуть блестит огонёк.
Талый мартовский ветер
пробежал по лицу
и ушел по траншее
от сержанта к бойцу.

2
И подслушало сердце
в легком шуме ветвей
все,
чем жил этой ночью
Худяков Тимофей.
И откликнулся думой
Головченко Степан —
горькой думой о крае,
уходящем в туман.
Где садам в эту пору
только б зреть
да цвести,
где от мазанки белой
и следа не найти,
где не слышно запевок чернобровых дивчат,
где над пеплом
и кровью
только галки кричат.

— Что же, все-таки, думать
Как же, все-таки, быть?
Разве можно такое
человеку забыть?. .
И стоит Головченко.
Тишина.
Тишина.
Вот уж месяц десятый,
как не пишет жена.
Сердце раной щемящей
запеклося в груди.

Стой же,
стой, Головченко!
Зорче в поле гляди!

Справа хилый кустарник,
слева —
голый овраг,
в темном логове — прямо —
затаившийся враг.
Он колючим железом
опоясал себя,
потому что не видит
и боится тебя.
И пока не забрезжит
петушиный рассвет —
сколько выпалит в небо
раскаленных ракет!
Шелудивые твари,
мелкота,
холуи
тоже к горлу России
тянут
лапы свои,
вслед за Гитлером лезут
шкуродеры в игру,
поживиться желают
на хозяйском пиру.
Стой же,
стой, Головченко,
Зорче в поле гляди!
…………………..
Где-то хрустнула ветка,.
— Кто там?
— Штык отведи,
это -— я . . .
По траншее
пробирался Петров.
—• Жив, здоров, Головченко?
•— Бачьте сами. Здоров.
— Ну и добре.
А ночь-то. . .
В эту ночь, говорят,
лютый зверь по чащобам
водит малых зверят.
Впрочем,
все это — сказки,
небылицы,
брехня.
Есть к тебе, Головченко,
разговор у меня.
Вижу —
горько тоскуешь.
-—- Край родной далеко…
— Знаю сам, что не сладко
Знаю сам —
не легко.
Здесь,
под северным небом
вспоминать тяжелей
пирамиды столетних
золотых тополей,
приднепровские ночи,
душный — в яблонях — сад…

А скажи-ка,
легко мне? . .
Я люблю Ленинград.
Разве можно без боли
вспомнить город родной,
шумных парков сверканье
в летний день выходной.
Так горюет о сыне
поседевшая мать.. .
Мне ж для этого чувства
даже слов не сыскать.
На байдарках,
под солнцем,
оживленной Невой
шли, бывало, к заливу —
в гул
и свист ветровой
к петергофским фонтанам…
Это было вчера,
а сегодня в траншеях
там сидит немчура.
Парк —
столетние липы —
спилен,
срублен,
спален,
бронзоликий в снаряды
переплавлен Самсон.
А над стылой Невою
опустели мосты,
словно жизнь омертвела,
изменила черты.
На причалах байдарки
стужей вкованы в лед.
Только кружится в небе
да гудит самолет.
Ни веселья,
ни смеха
у гранитных перил. ..
Город в сердце всю горечь
накипевшую
скрыл.
И стоит,
молчаливо
погруженный во тьму.
По терпенью и мукам
много ль равных ему?
Пусть — блокада и голод,
пусть обстрел
и мороз,
но никто не увидит
непреклонного слез.
В этой стуже кромешной,
он —
как витязь стальной:
локоть в локоть кварталы —
неприступной стеной.
Он стоит, словно крепость.
И осанка —
строга.
Орудийные жерла
приковали врага.
Этот город героем
через горе пройдет.
И тебя не забудет.. .
Так гляди же вперед.
Справа хилый кустарник
слева —
голый овраг.
По оврагу пробраться
попытается враг.
Ну, а если придется…
выйдем в лоб. . .
напрямик.
Стерпишь?
Выдержишь натиск?
—Не обронишь свой штык?
Хватит мужества,
чтобы
с честью выиграть бой?
Может, жертвуя кровью?
может. . . жизнью,
собой?
Как в декабрьскую служу
сквозь пурги коловерть
двадцать восемь гвардейцев
шли на верную смерть.
Как в снегах Подмосковья
сталь германской брони,
протаранив, сломили
и сдержали они,
до последнего вздоха
землю нашу любя. . .
Пусть же диевцев подвиг
вдохновляет тебя.
Нам ли думать о смерти,
осажденным,
в кольце? . .

И скользнула улыбка на усталом лице.
Он откинул на плечи
автомат ППШ.
Замолчал,
Повернулся
и пошел не спеша
по неровной траншее,
головы не склонив, —-
слово теплое в душу,
как зерно,
заронив.

3
А в землянке не спали. ..
Равнодушный к судьбе,
вновь рассказывал повесть
Колидуб
о себе.
Как росло,
подымалось
в Приишимьи село,
как в последние годы
счастье в хату вошло,
как замолкла в баянах
вековая тоска
и затеплилась радость
на; душе мужика.

— Только б жить
да работе
силы все отдавать. . .
Думал
к лету жениться,
а пришлось воевать. .. —

Коренастый,
тяжелый,
огрубевший в бою, он стоял,
опираясь
на винтовку свою.
И никто не заметил,
как забрезжил рассвет,
как вздохнул у землянки !
сонный ветер в ответ.
И на смутном рассвете;
не поверил никто,
что за первым снарядом
начинается
ТО,
то — подобное взлету —
чувство вольности рек,
то — когда забывает
о себе человек.
Будто крылья большие
ощутил за собой,
встал над собственной смертью
и бросается в бой…
………………….
Неожиданно разом
вдруг обрушился гром.
И снега почернели
от разрыва кругом.
— Финны!. .—
выскочил в двери
Тимофей Худяков.
И глазам не поверил:
полтораста штыков!
Дымной скрыты завесой
в тусклом свете зари
в полный рост
по сугробам
цепью
шли
лахтари.
Справа шли по оврагу,
слева шли
по кустам,
автоматов приклады
прислонив к животам. ..
И ударили снова
по траншее
подряд
девятнадцать тяжелых —
за снарядом снаряд.
В щебне, в облаках дыма
загудела земля. . .
И сквозь гул докатилось:
— Ру-ус!
— Сдава-айс!
— Алла-ля! . .
А бойцы охраненья
занимали места.
И Степан Колидубу
бормотал:
— Ни черта,
Як бы не було трудно. ..
Страх?
ин только на миг. ..
Душ полсотни, пожалуй,
нам с тобой на двоих,
а?..
Но, брови нахмурив,
промолчал Колидуб.
Все казалось —
сорвется
слово грубое с губ.

Равномерно
и тупо
в дымном свете зари
по сугробам
к траншее
цепью
шли
лахтари.
Вот уж семьдесят метров
до шеренги врагов. . .

— Приготовить гранаты, .
крикнул звонко Петров.

Пули шмякались рядом,
снега взбив бугорок,
пули пели над полем,
зарываясь в песок.
Но терпенье,
терпенье. ..
Крепче стисни ладонь…
Вот уж сорок осталось…
— Отделенье-е! . .
Огонь!

И гранату метнул он,
встав над бруствером в рост.
Был бросок это первый
удивительно прост.
И когда исступленно
впереди заорал
под гранату Петрова
угодивший капрал, —-
по сигналу —
с проклятьем —
в стоны,
в месиво,
в гул,—
Головченко вторую, изловчившись,
— метнул.
И четыре шюцкора
вихрем сбросило в ров.
— От же вам, горлохваты,
за поруганный кров,
за порубанный сад мой —
Украину мою,
за погасшую песню
в приднепровском гаю. . ,

И в священном порыве,
к боли собственной туп,
он не видел,
как тихо
сполз в окоп Колидуб,
как свинцовая пуля подкосила дружка,
алой кровью окрасив
русый волос виска.
Только видел,
как злобой
ненасытных зверей
наливаются морды
мясников-лахтарей.
Только знал, что отсюда,
что назад—- все равно
не отступит!
Что права
отступать —
не дано.
Велика,
необъятна
у России земля,
в беспредельные дали
уплывают поля
и леса бесконечны
аж конца не видать,
все же некуда больше
ни на шаг отступать.
Вот он —
клок этой милой
благородной земли,
за которую предки
в грозных битвах легли.
Разве можно покинуть
то,
что кровью далось,
то,
что дедам мечталось,
а обнять не пришлось?
Нам далось это счастье!

Так дерись да него
до последнего вздоха,
до конца своего,
чтоб народ благодарно
о тебе вспомянул. . .

И Степан Головченко
вновь гранату метнул.

4
Солнце!
Выйди над лесом,
подымись,
освети
невеселое поле
и окоп девяти.
До КП батальона
далеко-далеко,
и добраться связному
до него нелегко.
Перешибленный провод
где-то свился жгутом,
починить невозможно
и не время притом.
Телефонная трубка
вылетает из рук. . .
— Перевозчиков,
что ж ты
так безволен, мой друг?

— Душно. Жарко в шинели.
Тяжело.
Не с руки. . . -—
И, хватая за ворот,
он срывает крючки.
— Хорошо бы,
как в сказке,
невидимкою,
в миг
на ковре-самолете
долететь до своих,
чтобы крикнуть комбату:
«Подойди,
помоги. . .»
Ведь не знает, наверно,
что под боком враги,
что не стало Цветкова,
что погиб Сумраков,
что минут через восемь
замолчит Худяков,
что патронов нехватит
устоять до конца. . .
И комбат бы услышал
и утешил гонца.
Только все это — небыль.
И болтать не резон, —
Связи нету с комбатом,
глух
и нем телефон!
И от злости на провод,
перебитый врагом,
трубку с тонкой мембраной
отшвырнул сапогом.
.. .Как в большой мясорубке
все гудело вокруг.
Но не даром связисту
дан природою слух.
Он и в бурю услышит,
как срывается лист. . .
На сопенье
и шорох
обернулся связист.
Обернулся. . .
и ахнул.
И его затрясло…
Ненавистное
рядом
по траншее ползло.
Все,
что болью и гневом
Закипало внутри —
разом вырвалось в крике:
— Рыжий!..
чорт побери!..
И на плечи гадюки
навалился мешком.
И подмял. ..
И прикончил
вороненым штыком.
А когда приподнялся —
увидал над собой
двух. . .
с ножами. . .
И небо.
Неба клок голубой.

Солнце,
выйди над лесом,
подымись,
освети
невеселое поле
и окоп девяти!
Как на пленке тонфильма
зафиксируй на век:
бой,
растерзанный бруствер,
кровью залитый снег.

5
Талый мартовский ветер
в сизых далях умолк.
Автоматчиков финских
замирал перещелк.
Пахло дымом
и гарью. . .
Порох выел глаза. . .
По переднему краю
прокатилась гроза.
И в разбитом окопе,
молчалив
и суров,
от пяти белофиннов
отбивался Петров.
Он крестил их наотмашь,
черепа им кроша,
И обрызган был кровью
автомат ППШ.
А на фланге траншей,
выбиваясь из сил,
пулемет Худякова
клокотал
и косил.
И подносчика дисков
торопил Тимофей:
— Гады. . .
Миша, патронов.. .
Лезут. . .
милый..
живей!..
Нажимая гашетки,
он глядел лишь вперед,
й сухим был от жажды,
болью скошенный рот.
Каска,
смятая пулей,
опустилась на бровь.
И стекали по скулам
струйки пота
и кровь.

Не о смерти он думал, —
богатырь,
исполин, —
о прохладных просторах
Усть-Уймонских долин.
Вот он вспомнил —
к чему бы? —
над Аргутом сосну…
Как любил он отроги
гор алтайских,
весну.. .
И рассветы ..
рассветы
в мокрых падях тайги,
где бродил он часами
по следам кабарги!
Горной тропкой —
пешком ли,
сквозь тайгу ль —
на коне
добирался он часто
к одинокой сосне.
И стоял под скалою,
благодарный тому,
что скупая природа
нашептала ему.
Узловатые корни
коренастой сосны
извивались меж камней
вдоль отвесной стеньг.
Ветер высушил крону,
стужей соки сковал,
но и мертвую даже
со скалы не сорвал.
Так держаться за камень
под кнутами ветров
может только лишь сильный
смертью смерть поборов.
Все померкло б величье
той скалы без нее,
если место бы сланцу
уступила свое.
Умереть,
но не сдаться,
чтоб гореть без конца,
вечным пламенем жизни
накаляя сердца.
Пусть легенды уходят
в глубь веков
и времен, —
он огнем этой страсти,
как сосна
опален.

Отчего ж этот зимний и не яркий рассвет
не печалит,
как прежде,
и не радует,—
нет.
Только ярость глухая
подымается в нем…
Пулемет задыхался
и плевался огнем.
Смертной
гибельной строчкой
бил по финским рядам…
И шептал пулеметчик:
«Не отдам.. .
не отдам. ..»

Но по трупам,
с дороги
не успев их убрать, —
то бросалась в атаку
озверевшая рать,
то, к земле прижимаясь,
отходила назад,
оставляя на поле
в клочья рваных солдат.
И редели,
редели
и слабели ряды,
как доселе казалось,
неизбежной беды.
………………
Солнце!
Выйди над лесом,
подымись,
освети
безымянное поле
и окоп девяти.

6
Истекающий кровью,
боль в бедре поборов,
Сумрякова винтовку
подымает Петров
и ползет по траншее,
где бушует гроза.
Гневом,
горечью,
злобой
застят слезы глаза.
Все плывет, как в тумане.
И не видит комвзвод,
как с гранатой,
очнувшись,
Головченко встает,
как последним усильем
вклинил смертный запал.
Сплюнул кровь.
Замахнулся.
И, обмякнув, упал.
Все качалось в тумане…
И не слышал комвзвод,
как в руках Худякова
замирал пулемет,
как сухими губами
повторял Тимофей:
— Дисков. . .
Где же патроны?. .
Чугунов! . . Поживей!..

То ли время кончины
для друзей подошло —
вдруг
подносчик патронов
задышал тяжело:
— Тима. . .
Кончились диски. . .
Точка, Тима. . .
конец…

И поднялся с винтовкой
пулеметчик-боец.

— Погибать,
так со славой!
Так,
чтоб чувствовал гад:
все равно не прорвется,
не войдет в Ленинград!
Всемогущая сила
в нашей воле с тобой!
Пусть умрем,
как солдаты,
смертью выиграв бой.
И когда на Уймоне
забушует весна
и очнется долина
от глубокого сна, —
загремят,
загрохочут,
Запылят трактора.. .
И на тот,
что водил ты
по долинам вчера,
сядет юноша русый,—
вот такой же,
как ты —
продолжение жизни,
продолженье мечты…
Миша, милый,
за сирот
отомстим!
— Отомстим! . .
— Встань же рядом.
Ни пяди.. .
— Ни клочка, побратим.
— Дай же клятву на верность,
чтоб во веки-веков…

Но, ужаленный в сердце,
застонал Худяков.

И станок пулемета,
словно взмахами крыл,
он, как птица большая,
гулкой грудью накрыл.

А по насту,
на лыжах,
меж сугробов скользя,
торопились ребята -—
боевые друзья,
чтоб да гибель героев
отомстить поскорей
и сломить
недобитых
мясников-лахтарей.
* *
*
Где найти мне такие
золотые слова,
чтобы вечно в народе
не смолкала молва,
где найти мне простые
дорогие до слез,
чтоб прохватывал сердце
острой болыо мороз,
чтобы доблесть отважных
в каждом слове жила,
окрыляла,
томила
и на подвиг вела,
чтоб от края до края
необъятной земли
полюбили их люди
и забыть не могли,
чтобы в сумраке синем
приднепровских ночей
без конца повторял их
говорливый ручей,
чтобы с ними вставала
над землею заря
в звонком рокоте кобзы
под рукой кобзаря,
чтоб на горном Алтае,
где шумят кедрачи,
положил их на струны
топшурист-кожончи.

Апрель — август 1942 г.
Ленинградский фронт

1 Певец-сказиель, поющий под гудение струн топшура.